Дата публикации: 05.02.2018
Рубрика: Чтение
Добавить к себе в заметки

От наших читателей. ЧЁРНЫЙ ПЕРЕЦ С СОЛЬЮ

Елена Шуваева-Петросян


Чёрный перец с солью… чё-ё-ё-рный пе-е-е-рец с со-о-о-лью… Так подруга сказала о её волосах. Мол, почему ты не красишь волосы, у тебя появились седые. Катя посопротивлялась, мол, их так мало, что пока не видит надобности в краске, да и волосы жалко, а больше свой цвет – тёмно-русый; красить длинные волосы – это значит попрощаться с ними через некоторое время. В общем, чё-ё-ё-рный пе-е-е-рец с со-о-о-лью… Но слова подруги запали в сердце, и Екатерина всё чаще обращала внимание на эту поганую соль в тёмно-русых волосах. Дрогнула её закалка. А тут ещё эти непонятные сны. По утрам женщина просыпалась в скруте чувств, с опаской смотрела на детскую кроватку, где спала дочурка – а та ни сном ни духом не подозревала, что тревожит её мать.

Позавчера Катя была женой прикованного к коляске инвалида. Каждое утро, когда городская высотка напротив окрашивалась в бледно-розовый цвет, в суетном оживлении, ворча и любя, она выкатывала свою половинку во двор и гордо вышагивала по аллеям: мол, какой-никакой, а муж у меня есть, а у дочери отец. А в одно утро у её инвалида… отрасли ноги. Катя откинула одеяло..и проснулась. Это была не её реальность.

Вчера Катя была хозяйкой богатой усадьбы. Она носила роскошные платья, пила чай, сдобренный исключительно лавандовым мёдом, из ослепительно белого тонкого блюдечка, встречала гостей – желанных и не очень. На зелёной поляне под её строгим, но не лишённым материнского любования и гордости взглядом, резвилась дочь, похожая на воздушную зефиринку. Муж Иван, Иван Прокофьевич, такой недоступный и гордый, любил её особой любовью, называя за глаза в компании друзей «мадама, и уделял внимание жене настолько малое - будто по строгому регламенту. Но Екатерина в этом не видела ничего странного – она выросла в обществе, где показывать свои чувства считалось постыдным. Иван Прокофьевич часто засиживался с друзьями за карточным столом, но чаще пропадал вне дома. Вне дома для Екатерины, Екатерины Григорьевны, казалось заграницей, поэтому она никогда не ждала мужа и не встречала его строгим и подозрительным взглядом; чаще он приходил под утро, когда Катенька нежилась на своих перинах, и никакие страшные мысли не могли поселиться в её кудрявой головке.

Но в один день этот рай рассыпался, будто бы его и не бывало. Какая сила выманила Екатерину Григорьевну из дома, но молодая женщина оставила свою зефиринку на попечение служанки и вышла за массивные, замысловатой ковки, ворота. Перед ней стоял густой лес – деревья таинственно перешёптывались, но женщина отважно ступила во мрак – где-то там, среди таинственных кустов, её ждал прекрасный юноша, доставлявший по заказу к праздникам в их усадьбу цветы. Стыдно признаться, но он наполнил сердце женщины средних лет странным волнением. Макар, так звали юнца, чувствовал себя восторженным глупцом, Катя – круглой дурой, которая рисковала всем; и это захватывало круче мужниных карточных игр. Макар подарил ей столько ярких красок только одним своим кратким присутствием и синим взором, что Катя охотно отозвалась на его попытку пригласить мадам прогуляться в лесу. Жаркие, будто то лето было ещё более жарким, объятия, губы, излишне влажные и торопливые, мягкое и плавное скольжение одежды… Когда Екатерина Григорьевна вернулась в усадьбу, пряча своё зардевшееся лицо, то обнаружила… руины дома. Она долго бегала по этажам, пыльный и прогнивший пол скрипел и грозил рухнуть под её торопливыми ногами, она обежала весь двор, исследовала все его уголки, по пояс заходила в пруд, отчаянно звала свою зефиринку, пока не выбилась из сил, повалилась на траву – пожухлую, изжаренную несщадными солнечными лучами, и вскинула наполненные слезами глаза в небо. Вдруг Катеньку озарило: это была не её реальность. И женщина проснулась.

А сегодня Катя, облаченная в лёгкий, пуховый, альпинистский костюм поднималась на гору. Эту гору нарисовал ей во сне мужчина, которого она когда-то любила до беспамятства, до прекрасной и блаженной глупости. И общение их давно прекратилось (её необдуманная и горячечная инициатива), но, видимо, тот был в сговоре с Морфеем и часто давал ценные указания, ЦУ, как говорил бывший Катькин муж (муж называл её исключительно Катькой, деревенщиной и дурой), посредством рисунков во сне. А гора называлась Матерхорн; проснувшись, Катя определила её по фотографиям в Интернете. Егор покрыл Матерхорн искристой наледью, раскрасив пунцовым отливом восходящего солнца. И Катя, как обречённый на вечное преодоление человек, шла к вершине. Впереди была расщелина, похожая на пасть неведомого чудовища, она ступила туда… Но голос Егора предупредил: над тобой восемь тонн снега, вернись и обойди. И тут раздался звонок телефона. Катя испугалась, что этот звук вызовет лавину. И проснулась. Это тоже была не её реальность. Она слишком далека была от альпинизма и любого другого экстрима.

Екатерина жила в деревне тихой и размеренной жизнью тридцатипятилетней женщины, когда один день так бестолково похож на другой, а впереди беспросветная пучина других бестолковых дней. И хоть время пока над ней было невластным, истлевали, изъедались молью в шкафу её красивые наряды, припасённые для особых праздников и событий в жизни. При таком раскладе хочешь не хочешь, а станешь дурой, часто говорила она себе под нос. И воспитывала в одиночестве дочку – тягостное и радостное бремя краткого замужества.

Это по молодости в деревне веселье и раздолье: дискотеки, мотоциклы, посиделки около дворов и восторг новых объятий, а когда тебе тридцать пять и ты мать-одиночка… Время от времени наезжают, конечно, разные ухажёры (тема для пересудов соседок, не сдерживающих свои язвительные усмешки), которые, прослышав об одинокой и хорошенькой женщине средних лет, проявляют интерес с целью серьёзных отношений и создания семьи, обнимают с благоуханной яростью, а потом растворяются в небытие. Лишь единицы осмеливаются объяснить причину своего исчезновения: ты, безусловно, хорошая, но мне нравятся женщины другого склада характера. А один замаскированный ухажёр, который, якобы, решил от молодой женщины отвадить училишку труда, стал завсегдатаем в её доме. Беседы на тему морали затягивались до утра, училишке промывались все косточки, вроде бы тот однажды в какой-то компании назвал Катю последней потаскушкой на селе, хотя те, которые действительно таскались и валандались со всеми, не удостаивались такого клейма. И ухажёр решил набить морду учителю, а когда вроде бы набил, пригласил Катю прокатиться на своей изъеденной коррозией колымаге. Женщина оставила дома свою спящую доченьку, свою зефиринку. А ухажёр, именем которого даже не хочется засорять эту историю, вывез Катеньку на луга и полез целоваться слюнявым и нежеланным ртом, пахнущим гнилыми зубами и дешёвым табаком. Женщина не растерялась и врезала ему как следует – удар у неё был сильным, оглушительным: каждый день Катенька тягает воду из колодца, мышцы такие, что позавидует любой городской боди-мля-билдер. Хлопнула дверью и исчезла в темноте. Ночь стояла такая хоть глаза выколи. Долго Катя бродила, пытаясь выбраться с лугов – в деревне ночью ни огонька для ориентира. Подсвечивала сотовым телефоном, потом и тот отключила, опасаясь, что выдаст себя, и слюнявый ухажёр её нагонит. Добралась домой к утру. Вся в грязюке, ноги исцарапаны. Укрытая рассеянными сумерками её хрупкая фигурка нырнула во двор, не дав пищи для пересудов соседкам, которые скоро поднимутся на дойку коров.

Уже с порога Катя услышала всхлипывания – доченька извелась плачем, остались силы лишь на всхлипы. Екатерина сгребла в охапку свою зефиринку, та прижалась к ней хрупким тельцем и сквозь слёзы выдавила: «Мама, я так плакала, так плакала без тебя!» Катя опустилась на диван. Это была её реальность с ускользающей тайной невозможных серьёзных отношений, с одинокими вечерами, с отчаянным, доходящим до фанатизма, материнством… А волосы её были как чёрный перец с солью… чё-ё-ё-рный пе-е-е-рец с со-о-о-лью… И Катя знала, что скоро останется одна соль без грамма перца.

Армения, Ереван


Комментарии


Реклама
Письма читателей
Реклама
Липовый чай
Календарь событий
15
Августа
Ничего не найдено