Дата публикации: 03.11.2017
Рубрика: Письма
Добавить к себе в заметки

"Дуся из Донбасса" В.А. Баскина

[Интервью с Евдокией Даниловной Андреевой было записано Валентиной Александровной Баскиной – ведущим научным сотрудиком Института геологии рудных месторождений РАН, доктором геолого-минералогических наук. В.А. Баскина (1931-2017) готовила книгу «Женщины-геологи».]

Е.Д. Андреева – одна из старейших сотрудниц Института геологии рудных месторождений, петрографии, минералогии и геохимии РАН, кандидат [геолого-минералогических] наук, автор более 80 научных публикаций. Необычна история прихода Е.Д. Андреевой в геологию. Девочка из крестьянской семьи, мечтая о романтической профессии, написала письмо известной женщине-геологу, о которой прочла в журнале «Работница». Это письмо и дальнейшая многолетняя переписка с профессором, доктором наук О.А. [Ольгой Анисимовной] Воробьевой, определили жизнь и судьбу Евдокии Андреевны.

Вот как она рассказывает о себе.

– Я родилась в 1922 г. на Украине, в Полтаве, а потом, когда там голод был, мне было пять или шесть лет, мой папа перевез семью в Донбасс, в колхоз «Спартак». Переезжали мы своим ходом, кибиткой, две лошади, корова. Сначала это был просто хутор, потом там колхоз организовали. Это были 1928-29-е годы. И я помню, как отец все туда, в колхоз, отдавал. Сначала лошадь увел. Потом корову – мама шла за нею, плакала. Жили бедно. В школу я ходила с хутора «Спартак» три километра. Смешная была, рыжая, вся в веснушках. От этого столько у меня было страданий! Было у меня две старших сестры и два старших брата. Один только сейчас умер. У нас в семье – долгожители. Папа – в девяносто лет (умер). И брат старший, он воевал. Был коммунист. Ему руки все поизуродовали; тоже в девяносто лет, недавно умер.

– До войны в Ташкенте жила сестра моей мамы, муж у нее был военный. Они жили хорошо, но у них детей не было. Они приехали в гости, а у нас голод был. Она и говорит маме: «Ну, давай мне хоть одного кого-нибудь». Мама ей: «Ну, спроси, кто захочет». Я была самая маленькая. Они спросили: «Дуся, поедешь?» Я – им: «Поеду». Приехала, там все по-другому: Ташкент, верблюды, горы вокруг, деревья цветут. У дяди была масса книг. Он и журналы выписывал. У нас дома, конечно, ничего такого не было. Я, во-первых, увидела горы. Потом читала журнал «Вокруг света», углубилась во все эти путешествия, и размечталась стать геологом. Когда я вернулась из Ташкента домой, в Донбасс, брат Гриша уже был женат на Ксении, она на заводе работала, и говорили про нее: «Городскую взял». Она тоже выписывала журнал «Работница». Помню, – я была в седьмом классе. Это было в 1938 году. Она приносит номер журнала. Я открываю: на черном фоне белыми буквами: «Геолог». Я прямо застыла. Читаю – а там Ольги Анисимовны Воробьевой фотография. Глазищи, кудрявые волосы. Красивая. Такая женщина! И о ней статья, как она стала геологом, как она приехала на Кольский полуостров. Я этот журнал тогда прижимала к груди. И когда я шла в школу, а это далеко, у меня созрела мысль. Думаю: «Напишу я в редакцию. Пусть мне ответят – я же хочу быть геологом, а мне не с кем посоветоваться». У нас даже ящика почтового в хуторе не было. Листала, листала – там адрес редакции. Я написала письмо и, по дороге в школу, занесла в поселке на почту. Я мимо почты в школу ходила. Письмо опустила. Проходит месяц. Стала даже раньше из дома выходить и на почту заходить. Они смотрят: «Девочка, тебе ничего нет». Нет и нет. И два месяца нет. Ну, думаю, нужна я им. Станет редакция этим заниматься. Так они, оказывается, это письмо мое переслали прямо Ольге Анисимовне. И вот я иду мимо почты, а они там мне машут: «Девочка, девочка, иди. Тебе письмо из Москвы!» Говорят: «Вот тебе, девочка, письмо». И рады они все. Дают мне конверт красивый, а обратный адрес – Москва Ж-17, (наш Институт [т.е. ИГЕМ РАН] Воробьева О. А.) Ой, сама Воробьева! Я это письмо к себе прижала. Дождик идет. До школы еще было метров пятьсот. Побежала. Прибежала в класс, кричу (а посылала по секрету, только моя подружка знала, думала – будут дразнить. Они-то, кто актрисами увлекались, кто кем). Я прибежала, кричу: «Письмо из Москвы от геолога!» Раскрыли. Все на мне висят. Звонок – входит преподаватель математики, помню, был такой старик, он не понимает, в чем дело, стоит молча – ждет. И вот первая фраза – в жизни не забуду: «Дорогая Дуся, мне очень понятно Ваше желание, я вам помогу». И можете себе представить, с 1938 года: 1939, 1940, 1941-й – до войны, она мне писала, Ферсмана прислала книгу. Вся моя семья радовалась. В 1941-ом она знала, что я кончаю школу и писала: «Дусенька, приезжай в Москву поступать в Институт». А тут война. Два года оккупации.

– Окончила я десятилетку. Был у нас 22 июня 1941 г. выпускной вечер. Поселок мой далеко – я осталась у девчонок ночевать, а пришла домой, уже рыдания: Васю, старшего брата, в первый день провожали на войну.

– А в Донецке незадолго до этого впервые организовался Институт, тогда он не Политехнический был, а Индустриальный имени Хрущева. А город назывался тогда Сталино. И я в этот Институт поступила. Война только началась, и устроили нам не экзамены, а собеседование, чтобы скорей набрать студентов. Вот-вот немцы подойдут. Старшие курсы эвакуируются в Прокопьевск, и все увозят, а нас, которых только набрали, посылают работать на военный завод. Там делали головки для снарядов. У меня все руки были в металлических занозах. На этом же заводе мой средний брат Гриша тоже работал. Немцы подходили ближе. Первый вариант эвакуации у меня не удался. Я дружила с девочкой на хуторе. У ней отец был председатель колхоза. Эта Ленка прибегает: «Дуся, собирайся. Папа тебя и меня берет». Фаэтон запрягли, свинью зарезали, туда же загрузили мешок с мукой. И скорее уезжаем. Мы с Ленкой сели. Родители меня отпустили. Мне уже девятнадцать лет, они боялись меня оставлять. Поехали, и около Никитовки – заслон военных. Отцу Лениному говорят: «Вы идите к нам, в армию, а девочек надо отправить обратно. Все ваше мы конфискуем». Отец ее так и был потом в партизанах, вернулся с войны, но вскоре умер. А нас с Ленкой вернули – посадили на попутный грузовик. Так что Гриша на заводе, я тоже. И тут заводу объявляют эвакуацию. С собой – минимум вещей. Все семьи остаются. (А Гриша был женат). Мы, заводские, были расписаны по теплушкам. Сели в поезд – вдруг в рупор: «Извиняемся, просим выгрузиться и подождать до следующего состава». Потому что прибыли с запада машины с евреями – они убегали, немцы их ужасно преследовали. Их загрузили – и женщины там, и дети; поезд пошел, мы вернулись. И только их отправили – а линия Горловка – Никитовка – Донбасс была перерезана. И они не доехали. И мы не поехали. Пришли немцы. Гриша беспартийный был. А я комсомолка, активная, – всем известно. А там был агроном – грек Менайлос, очень грамотный, интересный. И у него в десяти километрах от колхоза, от поселка, была опытная станция. Он Гале, сестре, говорит: «Давай девчонок, пусть собираются, я их заберу на опытную станцию». Я ушла туда. Мы у него в списках были как взрослые женщины: чтоб в случае чего не угнали в Германию. Годы рождения он (в списках) изменил. Ходили замотанные в платках, в опорках – маскировались. Немца туда прислали одного – Скугель такой. И наш парень – переводчик. Мы работаем. К себе домой иногда пробираемся вечерами, там еще была корова. Там так интересно было – наш колхоз «Спартак» заняла часть итальянцев. Они были веселые, добрые, получали посылки, все старушкам раздавали. А немцы из соседней части ходили грабить этот «Спартак», а итальянцы их выталкивали и защищали жителей. Я помню, мы поздно по ночам ходили, мама плачет: у нее в углу три иконы были, роскошные, материнское благословение. Одну забрали. «Я, – говорит, – на колени падала, просила, а они ее унесли». Но две иконы все-таки остались дома. У нас-то бедно было – а у людей шарили, уводили свиней, коров. Лишь бы поживиться, а итальянцы, где можно – отгоняли. Потом стало страшно домой ходить. Немцы уже Сталинград заняли. И целую партию женщин и детей гонят мимо нас в тыл. Среди них была девушка Рая. Ее мои (родные) спрятали и оставили у нас в доме жить, как сестру. У нее дочка потом выросла – Ленка, кончила Университет – умница, красавица. Сейчас она замужем за Костей Лобановым[1]. У себя дома я их познакомила. Такая Ленка – и на гитаре, и петь!

Через два года Донбасс освободили – и сразу Институт объявил, чтоб все студенты собрались. Специально собирали, узнавали, кто чем занимался при немцах. А я свой комсомольский билет закопала в землю и потом достала, попорченный, и меня восстановили в комсомоле. Характеристики были. Так я начала учиться. И, конечно, как только освобождают нас, я начинаю снова писать Ольге Анисимовне. Посылаю одно письмо, другое, третье, – ответа нет. А было тогда отношение к тем, кто был на оккупированной территории, очень плохое. Ну, думаю, она решила, что и я из этих, знает, что Донбасс был у немцев, и не хочет со мною знаться. И вдруг я получаю письмо. Она пишет: «Дусенька, все твои письма ждали меня в почтовом ящике. Вернулась с Урала и обнаружила их, и мы с Дмитрием Михайловичем (это ее муж) читали их по нескольку раз». А она была на Урал эвакуирована, там и докторскую защищала. И муж ее вернулся как раз в это же время с войны. (У них детей не было) И дальше: «Скорее собирайся, я тебя возьму в экспедицию». А как она меня возьмет, когда война идет, и, чтобы ехать, нужны пропуска и вызовы? Я ей шлю телеграмму: «Ехать не могу, нужен вызов». А я уже восстановлена в Институте. Донецк был очень разрушен. И мы все работали на стройке, строили свое общежитие. Прибегает секретарша: «Кто тут Козицкая?» - «Я!» – «Вас директор вызывает». Что такое? Я в робе являюсь. Он говорит: «Тебе вызов в Москву. Из Наркомата Черной Металлургии, подписан Бардиным». – (Это был Министр). Я там чуть не упала, руки дрожат. – «Воробьева просит отправить тебя на Урал в ее отряде». А тогда она в Президиуме Академии Наук была Ученым Секретарем. Она со всеми общалась. Небось, министра и уговорила. Потом уж она мне рассказывала: «Я пришла, – говорю, – помогите, мне надо девочку из Донбасса с собой в экспедицию взять». А они спрашивают: «Тебе в Москве девочек мало?» - «Мало, мне надо из Донбасса». Директор мне сказал: «Мы тебя отпускаем, со стройки снимаем. Поезжай – но привези коллекцию в Институт». Раньше там коллекция горных пород была, но в войну пропала.

– И тут суматоха дома. Я оформила пропуск. Чемоданчик маленький. Сколько-то денег собрали. Она писала: «Денег бери только на дорогу, здесь ты будешь работать. Я тебе буду платить». Ну, нашли билет. Вещи в чемоданчик, мама помолилась, а папа поехал провожать. Было у меня красное платье, цветами. Посадил он меня в вагон, я ему помахала, поехала. В вагон входит эффектная женщина, красивая, в военном, с портупеей. Спрашивает: «Девочка, а ты куда едешь? Ты знаешь, Москва же еще закрыта». А я ей: «У меня есть вызов из Министерства Черной Металлургии». Она: «Даа?» Она на меня смотрит и, конечно, видит мои веснушки. А я это так переживала. Всегда думала - ведь на фотокарточках не видно, что у меня веснушки. Ольга Анисимовна про то не знает, что я рыжая и с веснушками. Увидит и скажет: «Ну, надо же, кого я выволакивала».

Эта женщина удивилась: «Какое совпадение. Меня тоже вызывает замминистра Черной Металлургии. У меня муж – генерал. Я была с ним на фронте. Переводчица. Я сейчас в министерстве понадобилась. Они меня вызывают».

Это теперь сутки ехать, а тогда – почти двое суток. Она ко мне прилипла. Расспрашивала, опекала, подкармливала. В десять вечера приезжаем в Москву. Москва затемненная. Она говорит: «Куда ты поедешь? У тебя адрес – институтский. Поедем ко мне – переночуешь». А мама меня, когда провожала, умоляла: «Дусенька, ты только никому не доверяй. Там столько аферистов». А что с меня возьмешь? Я смотрю на нее, – такая вроде женщина хорошая, – ладно, поеду. Приехали – квартира у нее опечатана. Пошла она к дворнику, взяла ключи. Открыла. Скинула с пианино покрывало и села играть. Утром просыпаюсь – ее нет, дверь закрыта, понять не могу. Сижу. Вдруг открывается дверь, она такая жизнерадостная: «О, уже проснулась! Давай завтракать». – «Татьяна Владимировна, я поеду». – «Нет-нет, я тебя не отпущу». Поели. «Ты не бери чемоданчик, чего тебе с ним по Москве. Найдешь, устроишься и заберешь». Рассказала, как ехать на Старомонетный, проводила, куда-то посадила. Я приезжаю на Старомонетный (адрес ИГЕМа). Открываю дверь в кабинет, а оттуда все хором: «Это Дуся из Донбасса?» Ольга Анисимовна уже всем обо мне рассказала. Сама она в тот день дома работала и наказала, если я приеду, меня к ней привезти. Кого-то выделили, помоложе, проводить меня к ней домой, и этот молодой человек меня привез на Большую Коммунистическую улицу. Я звоню и прямо вся дрожу: вот сейчас она меня увидит. И вдруг голос, басом: «Кто там?». Господи, думаю, голос-то у нее какой. Открывается дверь: «Иди. Она тебя уже давно ждет! Она пошла в магазин». Это мама ее оказалась, Клавдия Адамовна, такая полная была, с сигаретой.

 –А где вещи твои?

– Да я ночевала вчера, оставила.

– Как же ты, деточка!

–Поздно было, я вечером приехала.

Через какое-то время звонок в дверь. Слышу – мама ей: «Иди, приехала». А она меня до этого завела в комнату Ольги Анисимовны. Интерьер такой! Мягкое кресло. Я, когда и у Татьяны Владимировны остановилась, она меня в роскошную постель положила, столик подвинула, дала книжку и фонарик. Я думаю: «Господи, куда я попала?». Дома-то у нас все попросту было. Слышу: «Где она?» Тут у меня самый страх, – «Господи, как сейчас посмотрит». А она влетела, обняла меня. Расцеловала: «Дусенька, какое счастье, я так рада тебя видеть. А где вещи?»

Я рассказала, «Мама, покорми ее, пусть едет, пока светло. Может с тобой поехать?»

Приезжаю к Татьяне Владимировне: «Нашла ?» – «Нашла , сейчас вещи отвезу» – «Ну, и не поедешь! Вот ко мне однополчане собираются, посидим. А потом кто-нибудь тебя проводит!» Ей лет сорок. Мужики кое-кто уже собрались. Засуетилась она, про меня забыли, я в уголочке сижу, ночь, телефонов тогда не было. Осталась я. На следующий день приезжаю, открывает Клавдия Адамовна, крестится и говорит: «Слава тебе, Господи. Она всю Москву уже обыскала. И в Склифасовскую ездила». Я-то не имела понятия, что это такое. Думаю: «Ну вот, подумает Ольга Анисимовна: связалась!» Стою в дверях, с чемоданчиком. Приходит Ольга Анисимовна, чуть не плачет: «Дусенька, что ж ты?» - «Да вот, она меня не пустила».

Ну, обошлось. А в Институт (в ИГЕМ) меня стали оформлять на полевые работы – тут уж все сбежались смотреть на «Дусю из Донбасса». У меня такие были косы вокруг головы. Думаю: «Что-то она про веснушки ничего не говорит». Ну, ладно. Стали мы вещи собирать. И поехали на Урал. С нами была Нина Забавникова (химик). Это был первый мой выезд на Урал. Были в поле вместе – наш отряд и отряд Эльзы Максимовны Бонштедт-Куплетской[2]*.  Еще война не кончилась – 1943 год. И вот мы приехали – избушка охотничья, крыша с нее слетела. Ольга Анисимовна наверху, – мы с Ниной вырезаем дерн, наверх подаем, – она латает эту крышу. Разгородили избушку: «генеральская» и «адъютантская» половины. Тут я в курс полевых работ понемногу вошла. Нина много мне помогала – она же такая очаровательная. Тогда же мне сообщили, что родилась племянница, и я телеграмму брату давала, чтоб ее назвали Олечка, в честь Ольги Анисимовны.

Лето проработали, осенью в Москву вернулись. Ольга Анисимовна мне выплатила деньги за экспедицию. Еду домой, сшит мой рюкзак из мешковины, в углах – камешки. Брат встречает на вокзале, берет чемоданчик. Я говорю: «Нет, Гриша, ты рюкзачок возьми». Он взял, и уронил: «Господи, камни что-ли тут?». Конечно, камни, – это я в Институт везу коллекцию. А на Урале – красивые Вишневые Горы, пегматиты щелочные потрясающие. Привез он меня домой, мама рада, что наконец я вернулась жива здорова. А я ни есть, ни пить – скорее на полу разложила свои сокровища. Мама ахала – зачем я это каменье тащила. Конечно, коллекцию я отвезла в Институт. Потом еще раз я с Ольгой Анисимовной на Урал ездила, а потом, в 1945 году, ездили с ней на Кольский п-в. Так я впервые на Кольский попала, жили в палатке, там комары, ужас. Тогда с нами была Лариса Белова[3]. Лариса – штурман, летчица, только с войны вернулась. Руки грубые, папироса. Опекала меня, как былиночку. Моя очередь дежурить – костер разводить, проснусь, костер уже горит. Я: –«Лариса!» А она: «Спи, я все равно спать не могу!» Сидит у костра с папиросочкой. А когда в Москву вернулись, Лариса говорит: «Я тебя хочу в театр сводить». В Большой! На Золушку! На балет!» Разве не сказка? Можете мою психологию представить – я боялась там (в театре) на пол наступить. А потом я у Беловых дома была. Правда, они очень скромно жили.

А еще Ольга Анисимовна с Ниной Забавниковой приезжали ко мне в колхоз «Спартак». Они тогда решили изучить на Украине Мариупольский интрузивный массив. А поезд местный ходил мимо «Спартака». Весь мой колхоз вышел встречать. Все знали: «Профессор. Женщина! Едет из Москвы!». После дождя на Украине земля черная, Грязюка. Они выходят и выгружают массу вещей – им дальше на Мариупольский массив ехать. А мы все чуть ни босиком – в грязи. Развезло. Ольга Анисимовна, она как замечательно всегда одевалась! Белые туфли! Она, не долго думая, в белом платье, снимает белые свои туфли и к нам, босиком! Это всех поразило. А у папы сад был большой – все там было, хороший дом. Во дворе стояла кухня – мама очень хорошо пекла хлеб, сама. Для колхоза даже. Так что наши гости целую неделю у нас прожили. А потом мы вместе поехали на Мариупольский массив, я с ними. На обратном пути она меня забрала уже не в поле, а гостить в Москву. Это был интересный момент. Вся моя родня ее увидела. Это еще было задолго до аспирантуры.

Ну, короче. В 1949 году кончаю Институт. А Ольга Анисимовна все мне твердила: «Кончишь институт – ко мне в аспирантуру». Но все в жизни переворачивается. Должно же было случиться – с Урала после войны к нам прислали группу молодых преподавателей. И тогда за мной стал ухаживать Игорь Леонидович Никольский. Потом он деканом нашего факультета стал. Девчонки говорят: «Слушай, к тебе Никольский неравнодушен». Девчонки мне скажу, а я прямо плакала: «Да что вы!» Девчонок вокруг полно. Хорошенькие. Одеты красиво». Уже многие тогда хорошо одевались. А еще, когда я привезла коллекцию, он проникся интересом. Мне про эти горные породы Ольга Анисимовна подробно рассказала, и я все про них знала. Он сказал: «У меня есть образцы из Мариупольского массива, придешь ко мне домой их описать?» Ну, ладно. Он с теткой жил, а мать его жила в Свердловске. Тут приехала его мать и он, видно, с дальним прицелом, хотел меня (ей) показать. Видимо имел виды, но – по секрету. И вот все пять лет, пока мы учились, такие шли разговоры. я уже заподозрила. Он всем нравился. Он был высокий, худой, интеллигентный, выхоленный. Мама у него – главный врач в Свердловске была. С ним тетка жила, тетя Вера, математик. Вообще – семья вся из себя. Одет он был с иголочки, руки красивые. И девчонки все, конечно: «Ну, Никольский!» И всех их раздражало, что он ко мне внимателен. Тамара, его бывшая жена, очень мне симпатизировала.

В 1949 году защищаем диплом. Рая, моя подруга, сестра приемная, – она отличница была. Очень умная! А я так, хорошистка. Жили мы с Раей уже не в общежитии, а на квартире. Райка защитилась; а мы дружили с ребятами – горняками. У нас были мальчики там, у каждой. Они ждут – я должна защитить диплом; и после мы уже шли, с капустой, с огурцами, – праздновать. Защита моя прошла. Никольский среди преподавателей. Защитили мы диплом, выходим, вдруг идет секретарша его, он уже деканом был: «Дуся, тебя Игорь Леонидович просит, чтобы ты зашла». Рая: «Вот еще, не вовремя». А я ей говорю: «На минуточку. Неудобно же». Он мне: «Вот, Вы защитили. Я Вас не хочу потерять из вида. Если Вы не возражаете, я в Доброполье приеду к Вам». А нас распределили в Добропольскую углеразведку. Я растерялась: «Да, наверное, Игорь Леонидыч…, ну я пойду – меня Рая и мальчики ждут», – «Хорошо, иди». Я ничего не сказала ни Райке, никому. – «Чегой-то он тебя?» – «Да так, интересовался насчет коллекции».

Кончили мы Институт. Папа со мной поехал, меня обустраивать в Доброполье. Я там участковым геологом была. Несколько дней прошло, еще папа у меня там был, меня из конторы зовут: «Евдокия Даниловна, Вас к телефону». Звонит он: «Можно приехать?» – «Приезжайте, у меня папа тут». Он: «Ой, очень хорошо!» Он с папой познакомился, ночевать не остался, – его на машине привозили. Уехал. Для себя, наверное, решил: своим меня показал, с папой моим познакомился. Другой раз приезжает и говорит: «Я вот хочу тебе предложить выйти замуж». Я думаю: «Что делать мне? Ведь он был уже раз женатый» – «Я подумаю, Игорь Леонидыч, как дома (отнесутся)».

– «А что дома. Папа Ваш мне понравился, мы с ним хорошо разговаривали. Скоро моя мама приезжает из Свердловска – сделаем помолвку». Еще и он меня на «Вы» и я его. Я говорю: «У меня семья деревенская. Вся родня.»

– «Ничего, мы съездим туда с тетей Верой».

Я своим туда каким-то образом сообщила. Ксения, невестка, весь прием устроила. Всю родню собрала и угощение организовала, они там погостили и окончательно решили, что им все подходит. Потом он приехал за мной, привез меня на помолвку. Мама его приехала, мы поженились. Зарегистрировались. Была еще свадьба. Он меня устроил преподавать в техникум.

Так шло два года. Он был ласковый, внимательный, но эгоист. И жадность у него жуткая проявилась. Меня одевал красиво. В техникум я ходила, как картинка: шляпа – не шляпа. Выпуск в Институте празднуют – он меня ведет на банкет, в белом атласном платье. А жизнь у нас не сложилась, и не по моей вине.

Я-то еще перед свадьбой звонила Ольге Анисимовне, она пришла в огорчение. Она мне место нашла в аспирантуру, а я вздумала замуж. Она в институте жаловалась: «Я ее туда-сюда возила, я аспирантуру ей приготовила, а она – замуж».

Ну, а после этих двух лет Ольга Анисимовна уже опять мне место в аспирантуре приготовила, тут уж я в техникуме рассчиталась. Я еще там кончила Институт марксизма-ленинизма, мне в аспирантуру в Москве только специальность надо было сдать. Я приехала, сдала на «четыре». Уже у Ольги Анисимовны тогда работали Катя (Е.В. Свешникова), Рая (Р.М. Яшина); они меня приняли в свой коллектив. Мне сначала жить было негде. Катя пригласила: «У нас с мамой поживи». Месяц я жила у Кати. Потом она мне угол нашла, стала я снимать угол на Арбате. Как я закрутилась в Москве! Увидела другую жизнь. А у Кати братья двоюродные, такие ребята! Опекали меня. Я поняла, что есть другая жизнь. Пишу в Донецк: «Игорь, давай разводиться». А у меня там был знакомый преподаватель, секретарь райкома в Донецке, Великойченко. Он мне говорил: «У меня судья знакомый, без проблем разведут». Я приехала разводиться. Было много народа, вышли судьи, говорят: «Будет слушаться дело таких-то. У подсудимых есть пожелания ?» Тут меня как прострелило: «А можно за закрытой дверью наш вопрос рассматривать?» Муж ведь очень боялся, чтоб не обсуждали причину развода. Они спросили: «Почему за закрытой?» Я говорю: «Игорь Леонидович очень известный человек в городе. Он декан факультета, педагог, у него много студентов». Она, судья, удивилась: «Обычно жены льют грязь на мужиков, а Вы с таким уважением». Стали меня спрашивать причину развода. Я ответила, что я из простой семьи, попала в такую обстановку. Не находим общего языка. Я себе места не нахожу. В аспирантуру поступила. Буду жить в Москве несколько лет. Его спрашивают – он тоже: «Другая среда. Тетя. Родственники. Мне ей некогда внимание уделить». Узнали судьи, что детей (у нас) нет. Развели нас, и пошло (дело) на утверждение в городской суд. Мы дружно радуемся. Через несколько дней – городской суд. Судья – инвалид с войны, без руки. Как услышал наш лепет, рассердился: «Что такое в наше советское время «простая семья?». Я отвечаю: «Я – из колхоза». Никольский тоже говорит: «Вот, у нас в семье такой уклад». Судья как стукнет кулаком: «Что это за уклад в советской семье? Жена имеет высшее образование!» Очень рассердился, побагровел: «Подумайте, уклад!» Мы молчим. Судья спрашивает: «Вы по обоюдному (согласию разводитесь)?» Мы, хором: «По обоюдному!!»

Меня спрашивают: «Вы имеете претензии на имущество?» Я: «Нет!»

«Неужели Вы ничего вместе не нажили?» Я: «Я ничего, кроме личных вещей с собою не принесла, их я заберу, делить имущество мы не будем». Пианино мы купили – не резать же его? (А перина моя там так и осталась). По-хорошему. Судья этот тоже, наверное, удивлялся.

Нас развели. Я окрыленная, мы с ним в кафе отпраздновали.

Он: «Я тебе Дусенька желаю, чтоб у тебя жизнь получилась, у нас, видишь, так нескладно. Но ты не думай, что я тебя обманул.» Я ему говорю: «Это не главная причина», – а меня, действительно, его жадность возмущала, – мне вещи покупали, а с меня за это деньги брали. Жадность жуткая! Видно, бывают такие холостяки.

Короче говоря, я уехала в Москву. Я член партии, мне надо было объявлять, рассказывать о разводе. Фамилию надо бы менять на Козицкую (девичью), а у меня уже статьи пошли на Никольскую. Во время развода меня спросили про фамилию. А я сказала: «Если Игорь Леонидович не возражает, я оставлю его фамилию». Он был согласен.

Так я ничего в Институте и не объявляла. Еремеев Василий Петрович на очередном партсобрании меня опять в бюро выдвигает, а Ольга Анисимовна меня все ругала, что я на общественную работу время трачу: «Ты лучше лишнюю статью напиши!» А мне вроде стыдно – детей (у меня) нет. Кто-то должен партийной работой заниматься?

На том партсобрании, я прошу самоотвод. Спрашивают: «Какие причины?» – «Личные» А я уже была замужем за Александром Ефимовичем.

У меня в жизни было, я считаю, два сказочных момента. Во-первых, дружба с Ольгой Анисимовной невероятная, как в сказке. И знакомство с Александром Ефимовичем Андреевым, второе мое замужество, тоже как в сказке получилось.

В 1952-ом я начала аспирантуру, в 1954-ом году защитила диссертацию. Я все успела вовремя, как раз через три года защитилась. По Горе Синей я и защищалась, тема моя была габбро-пегматиты[4]. Я вообще в юности неплохо рисовала, там зарисовки у меня – дайки[5], их пересечения, соотношения с минеральными жилами. На защите один оппонент встал: «Вы посмотрите, какие зарисовки! Как человек понимает все соотношения!». Я защитилась хорошо, праздновали. А позже, в 1956 году, у меня и жилье свое появилось. Тоже Ольга Анисимовна для меня постаралась – судьба какая. Я после защиты кандидатской вступила в кооператив, где и теперь живу. А было претендентов пять или шесть человек на это одно место, это была комната в двухкомнатной кооперативной квартире. Заседание – решить, кому дадут – назначено было 13-го числа. Ольга Анисимовна говорит: «Не волнуйся, у меня 13 число – счастливое». И действительно, выбрали меня. Надо было много денег; папа свой дом продал: половину денег отдал брату, половину – сюда мне переслал. Этого все равно недоставало. Тогда Женя Мархинин[6], говорит: «Я уезжаю на Камчатку, и тебе на длительный срок дам денег (положил мне на сберегательную книжку), а будут у тебя – потихонечку отдашь».

И вот, те, папины, и его деньги я отдала за кооператив; и дом строился. Мы тогда с Борей Рыбаловым (геолог в ИГЕМе, доктор наук) оказались в одном доме. А дядя Рыбалова, Саша Андреев, – танкист, полковник, они с женой еще давно развелись. Он прошел фронт, и оставался неженатый. Одна дочь его жила в Ленинграде, с матерью, другая – с ним, здесь. Борис хотел меня со своим дядей Сашей познакомить. Я отнекивалась: «Ну зачем ты мне об этом говоришь? Не надо мне никаких знакомств! Встретится человек – встретится. Не встретится – и не надо. Зачем ты мне это говоришь!?»  Год прошел, я категорически возражаю, когда намеки мне какие-то делали на эту тему. А дяде Саше-то Борис еще раньше про меня сказал. Тот категорически напирает: «Давай, Дусю показывай!». Ровно через год после этого, мы уже жили в одном доме с Рыбаловыми. Боря работал в Германии, Эмма к нему ездила, они привезли мебель. Эмка мне звонит: «Дусь! Какую мебель! Какую спальню! Приходи посмотреть!»–«Да я только с работы пришла. Дай, поем». – « Приходи сразу» (а сама она уже позвонила дяде Саше). Я пришла, помню, у меня такое платьице синее было, симпатичное, на шнуровке. Я, не раздеваясь, с работы прямо к ним. Прихожу, мальчишки встречают, Борины сыновья, Эмма хлопочет, спальню показывает: «А где же Боря?»– «А он на минутку вышел». ( А Боря пошел вино купить.) Прошло минут пятнадцать, а дядя Саша – Александр Ефимыч– жил на углу. пешочком до нас минут десять, не больше. Вдруг звонок – сначала Боря пришел. Потом звонок – ребята кричат: «Ой, дядя Шурик, дядя Шурик пришел». А мне ни к чему – ну, пришел какой-то дядя Шурик. Вошел он, а зимой дело было. В папахе, розовые щеки, плечи широкие– такой красивый полковник. В серой шинели. Глаза симпатичные. Губы полные. Я не прореагировала особенно: «Эм, я пошла, к Вам кто-то пришел» – «Нет, подожди. Надо мебель обмыть. Дядя Саша пришел». Ну, все за стол, отнекиваться неудобно. А прежде, чем за стол, Александр Ефимович сел за пианино. Играл он без нот, слух был идеальный. Играл прекрасно на пианино, на гитаре, на мандолине. У меня до сих пор его мандолина хранится. Вот он: «А что Вам сыграть?» Я: «Я хохлушка. Мне украинскую». И он начал: «Дывлюсь я на небо». Играет и поет. Ну, тут стол накрыт, пили за новую мебель. Эмка хвалилась: посуду какую привезли. Я говорю: «Боречка, я пошла, я ведь прямо по пути с работы». Александр Ефимович: «И я, пожалуй, Боря, пойду». Выходим, это первый подъезд, а мой – второй, за угол надо зайти. Проводил он меня и говорит: «Я не хочу с Вами прощаться. Можно я Вам позвоню?»

Я: «Если запомните телефон – звоните». Дала ему телефон. Институтский, не домашний. Но мне он понравился. Правда, до меня сразу-то не дошло. И только когда я домой пришла – вот он, «дядя Саша-то!» Тогда и дошло до меня.

На следующий день, прихожу на работу – звонок: «Здравствуйте, Евдокия Даниловна. Это Александр Ефимович». Я: «Ой, запомнили?» – «Запомнил. Я куплю сегодня билеты, пойдем в кино?» Кинотеатр «Прогресс» был у него рядом. Я: «Нуу, лаадно, пойдем». И мои все в комнате – ушки на макушке. Что-то Дуся не так разговаривает. Сходили в кино. Месяц общались. Мне в экспедицию, и ему уезжать – он был по проверке танковых частей. Мы еще на Вы. Он мне: «Знаете что, я предлагаю Вам руку и сердце, давайте до отъезда поженимся. Потому, что я тогда получу хорошую путевку, как семейный, и у нас будет свадебное путешествие».

Я: «Господи, как же это так сразу? А может мне еще подумать? А что думать. Такой он добряк! Сразу, по сравнению с Никольским видно было, душа, теплота. Ладно, чем черт не шутит. Давайте». Вскоре после этого приехала из Ленинграда Светка, дочь, а у него была квартира двухкомнатная, и тетя Оля с ним жила, и Анька, дочь. Была у нас помолвка. Рассказал, как развелся: он был на фонте, а жена изменила, вышла за другого, пока воевал. Он жил на Кубинке, девки у него толклись (дочери) и две тети – тетя Оля и другая. Была помолвка, потом мы расписались. Тогда ему 57лет было, он еще мужчина крепкий, и мне было 35. Мы расписались, я уехала в Кузнецкий Ала-Тау. Потом он меня встречал. И тут же мы уехали в Гурзуф – это тоже была сказка. Купе в вагоне было двухместное. Там – генеральский номер – две комнаты, телевизор, холодильник, ванна. Тоже есть дома у меня фото: и Сталин возле этого корпуса стоял, его фигура. И там у нас был свадебный месяц, и там я поняла, что можно быть женщиной, и так хорошо. Но у меня не получались дети. Он очень хотел, мечтал сына иметь. Потому и в Гурзуф поехали – там воды, можно подлечиться. Я там пошла к врачу, это была пожилая женщина. Она расспросила, сколько нам лет. Сказала: «Честно говоря, я Вам не советую. Могут быть в таком позднем возрасте неудачи. Вы геолог, будете уезжать. А лечение – долгое, сложное. На много лет. И не стоит того». Так оно и пошло. Мы 30 лет вместе прожили. На охоты с ним ездили. На рыбалки ездили. На его машине – на Кубань. И к моим на Украину. Папа у меня умер, в Москве. Мы нанимали катафалк, и его увезли домой хоронить, – тогда так можно было. Если б нам его младшая дочь, не портила жизнь.

Она в его квартире жила. Куролесила. А у меня квартира не отдельная, там еще жила соседка, Верочка, в другой комнате, до сих пор она моя подружка. И папа у меня тогда жил, очень больной уже. Так что, ночевал Александр Ефимович у себя, а жили мы тут, у меня. Уже когда мне вторая комната досталась, и папа умер, он тогда ко мне переехал. Мы много с ним ездили. И такой он интересный человек. Играл он прекрасно на многих музыкальных инструментах. Брат его, Костя приезжал в гости, и мы играли – Саша на мандолине, Костя на гитаре и я на гитаре. Оба они пели – да как пели! Записи остались только у Бори. И песенников у него десятки тетрадей были. Когда приходили к нам в гости приятели мужа, военные с женами, я показывала полевые слайды, и они все: «Какая Вы счастливая, Евдокия Даниловна, среди какой красоты Вы живете». А я им: «Вы не знаете, в каких тяжелых условиях нам приходится работать. Ведь сколько раз чуть не тонули. Через реку верхом на лошади – а я плавать не умею. Лошадь в воде кувыркается. И всякое было». А снимали-то все красивое.

Вот и судьба. Наша с ним жизнь – это счастье было. Вот наша фотография свадебная – это у нас регистрация. У меня такой светлый был костюм, и букет сирени.

Это мне подарок был судьбы после того, первого, той жадности. Какое счастье, что я оттуда, из Донецка, выбралась! Муж на 17 лет старше меня был, а я никогда не ощущала разницы. Он военный был, такой подтянутый, с выправкой. До самой старости был молодцом. Умер он в (возрасте) 87 лет. С сердцем плохо стало. Умер на моих руках. До этого не болел.

А что выбрала специальностью геологию, я не пожалела никогда. Я вообще считаю, что мы счастливые – геологи. Сейчас я все вспоминаю, Господи! Ведь весь Союз объехали! Карелия, Кольский, Камчатка, Урал. Мой любимый Кузнецкий Ала-Тау. И, пожалуйста, за рубеж: и Чехия, и Польша, и Дания, и Исландия. Сколько видели. Жалко, что молодежь не скоро получит такие возможности работать. Как я в аспирантуру пошла – я стала ездить одна. Урал, Кольский, Украина. Ольга Анисимовна уже ко мне не приезжала. Когда я на Кузнецкий Ала-Тау стала ездить – это ей уже не было так интересно, и в поле мы больше с нею не пересекались.

После кандидатской у меня в науке все складывалось из нескольких этапов. Почему мне дали тему «Щелочные габброиды[7]», когда я пришла? Потому, что они все наши (группа исследователей, под руководством О.А. Воробьевой в Отделе петрографии ИГЕМ) занимались сугубо щелочными породами. А эти габброиды, как бы переходные, оставались без внимания. И Ольга Анисимовна решила, после моей диссертации, такую тему по габброидам поставить по материалам всего Союза. Я по этой теме писала отчет и статьи. Потом наша группа разделилась по регионам: Р. Яшина в Монголии, я – в Кузнецком Ала-Тау, Е. Свешникова – на Енисейском кряже. И тогда каждый занимался всеми объектами в своем регионе. Я там работала 10 лет в Кузнецком Ала-Тау, на всех щелочных массивах – там их масса, интересных, и вот книжку я написала. Я никогда не ожидала, что она будет пользоваться спросом: регион небольшой, обособленный. Но вот и последнюю книгу, и я недавно отдала. В 1968 году мне дали должность старшего научного сотрудника. После кандидатской уже 13 лет прошло, но тогда было сложно получить должность старшего. Сложно было всегда. Зависело от многих обстоятельств. Мы это отпраздновали в ресторане «Спутник». Тогда мы дружили с «коржинцами» (Лаборатория академика Д.С. Коржинского) и все были на празднике: Вилен (В.А. Жариков – вскоре избранный академиком), А.А. Маракушев (впоследствии ставший академиком) и Л.Л. Перчук (теперь профессор МГУ). И я помню, Леня Перчук поднял тост «за золотистых рыжих женщин». А Вилен кричит: «Дуся, пусть он не травит. Мы-то знаем, что такое быть рыжим!»

Кузнецкий Ала-Тау – потрясающе интересный район, потому что там уртиты[8] почти мономинеральные – и это глиноземное сырье. Руда. У нас проблемы с алюминием, ведь бокситов мало. Когда Прусевич (геолог из Новосибирска) открыл, что Кия-Шалтырский массив – это почти 90% нефелина с содержанием алюминия до 40%, там провели разведку. В Кия Шалтырия теперь месторождение. Там построена обогатительная фабрика, концентрат шел в Красноярск на алюминиевый завод. Мы все и гордились, что Косыгин, Председатель Совета Министров, ездил на это месторождение, на фабрику. Он смотрел руды. Конечно, невыгодно обогащать, трудно, твердая порода. Но она почти без отхода. В это время и я там работала, и Светлана Данциг – она из алюмомагниевого Института в Ленинграде. Мы детально изучали там месторождение, эти руды изучали совместно с ленинградцами, мы бок о бок столько прошли там и в Забайкалье. Мы написали общий большой отчет и представили на Государственную премию. И очень хорошо к премии продвигалась работа. Прусевич из Новосибирска, он у меня в Москве останавливался на неделю. Когда увидел фото наше с Алекандром Ефимовичем: «Это что? Неужели это Вы? Не может быть, что это Вы!» Я думаю: «Какая же я ему теперь кажусь?»

А премию мы так и не получили. Представили как раз в то же время на премию новое угольное месторождение в Сибири – колоссальные запасы разведали. И оно нас перебило. Им дали, нам нет. Хоть и совершенно разное сырье. Но тогда премии давали по норме, и мы не прошли.

Потом, раз уж так вышло, что я не только горные породы изучала, а и с рудой завязалась, – я поехала в Забайкалье, и на Витимское нагорье, на Нижне-Бурузайский массив и Мухальский массив. Там тоже нефелиновые руды. Это прекрасные массивы! Доступ, конечно, трудный. Добирались на вертолетах. Нас забрасывали и обратно забирали. Конечно, в таких условиях разрабатывать их – не реально, не доберешься, но как запасы я их тоже изучала. У меня есть большой отчет – я его не публиковала, но отправила в местную геологическую партию и в центральные геологические фонды. Так получился еще один период большой, по Забайкалью, опять с ленинградцами – технологи и петрографы вместе работали, Туголесов из ИМГРЭ и Светлана Данциг. И последнее время, когда Рая Яшина стала в Монголии работать, она меня тоже совратила – и я стала ездить в Монголию. Массив Балтасигой – сплошные нефелиновые руды.

О Монголии у меня самые лучшие воспоминания. Я на севере МНР работала. Долины – широченные. И реки. А рыбы! Я первый раз тайменей таких видела. Мы сами ловили. Потом уж монголы поняли, что мы «уничтожаем» их добро, стали рыскать, следить за нами. А у нас шофера были хорошие, много лет работали, они и коптить, и вялить были мастера. Раю Яшину там все знали. После Монголии я уже в поле не работаю. Ну, поездки отдельные: например, с М.Г. Руб[9] в Чехословакию, на массивы. Там я тоже смотрела щелочные габброиды. Потом в Данию ездили, на совещание. Конечно, главные мои темы – щелочные габброиды и потом нефелиновые руды.

*

В.А.Б.:

– Евдокия Даниловна, Вы сделали такую большую и интересную работу. А Вы не планировали защиту докторской диссертации? Вас не огорчает, что Вы ее не защитили?

Е.Д. Андреева:

– Нет. Нет, я никогда не ставила такой цели. Нет, нет! Я всегда себя в нашей группе чувствовала отсталой. У меня – Донецкий Индустриальный Институт. Я же не могла там получить такие знания, как в МГРИ, например. Знания, какие все они получили. С Катюшей Свешниковой я сравниться разве могла? Катюша – умнейшая. Я думала: «Если Катя не доктор, мне докторскую – это смешно!» Катюша, она была бы доктором сто раз, такую книгу написала по центральным интрузиям. До сих пор пользуются. У нее наверняка все должно было сложиться – и то не сложилось. Ей из ИГЕМ «помогли» уйти.

– Я сама была довольна и счастлива, что старшим стала! Надежное положение и, казалось мне, – моя высота. Это первое. А второе, Ольга Анисимовна конечно, была права, – я колоссальное время тратила на партийную работу. То секретарем, то в райкоме подвизалась. Я считала это нужным – я член партии, у меня нет детей. Чувство долга. Ну, и доверяли мне. Я была пропагандистом в детских яслях. Женщины-воспитательницы тоже очень привязаны были ко мне.

– Еще большой этап у меня – по систематике горных пород. Большие коллективные работы по петрографии. Там громадные объемы. Писали в коллективе, я отвечала за разделы о щелочных породах. Потом пошли тома петрографии – я там отвечала за классификации по щелочным, со всеми нашими сотрудницами в соавторстве. И еще мне всегда очень много приходилось консультировать людей из разных мест. А потом я стала работать в нашем Петрографическом музее ИГЕМ. В Музей, как я попала, это тоже судьба. Я бы давно, наверное, в нашем Институте не работала, если б на старом месте оставалась. А получилось так, что Виктории Абассовне (Кононовой) – ей нужен был стол. Я сидела раньше за тем столом, где сейчас она сидит. До нас на этом месте сидела Ольга Анисимовна, потом я. А у Вики комната была внизу, и ей там было несподручно. Ну, Катя Свешникова с работы ушла, Раечка Яшина заболела. Тоже и я стала у Вики путаться под ногами. Она меня и спрашивает: «Может, тебе перейти в Музей?» Тогда я еще чувствовала и силу, и знание, все ко мне приезжали, я – специалист. Я говорю: «Не знаю». А она: «Мы с Олегом Алексеевичем Богатиковым подумали…» (О.А.Богатиков, заведующий Петрографическим Отделом, академик). И как только я перешла – она сразу села за мой стол. Но, что Бог ни дает, – оно к лучшему. Ты знаешь, я у них в группе была бы ни к чему – они перешли на лампроиты[10], потом на алмазы. Я бы уже в той группе не прижилась. Молодежь, и то уходит.

А я, когда перешла работать в музей, я так вошла, так влюбилась в это новое свое дело. Много, конечно, раньше сделано было в Музее, но столько недоделок, коллекции без номеров, я по номеру автора ищу запись в книгах, все коллекции сейчас зарегистрированы. И я все нанесла на перфокарты, разделила по группам.

Мы сейчас все переносим на компьютер. Когда я была еще заведующей Музеем, мне очень симпатизировала академик Алексеева, председатель музейного Совета Академии наук. И она нам подарила компьютер. Сейчас мы делаем компьютерные каталоги. Она приходила, смотрела наш музей, потом звонит: «Я выделила Вам деньги». Володя Павлов (петрограф, нынешний Заведующий Музеем ИГЕМа), он мечтал стать заведующим. Я перешла сотрудником, на полставки. Я ему готовлю полные этикетки для внесения в компьютер.

А какое сокровище полевые дневники! Про полевые дневники сначала запросила в Музейном Совете. Как с ними быть? Они сказали: «Конечно, это ценные музейные материалы! Их надо хранить». А в дневниках – люди, случаи всякие, события, заметки о природе, где-то и цены на консервы… Это ведь совсем новая область работы была для меня, музейная работа. Я все время ходила на совещания музейных советов. И в Дарвиновский музей. Они мне всегда присылают приглашения. Все это еще дало общение с массой интересных людей. Мы дружим с заведующей музеем из Казани, мы с нею на Музейном Совете познакомились. Я им отсюда 72 образца отправила – по всем кабинетам ходила, набрала замечательную коллекцию. Она мне пишет: «Мы Вам на Институт послали благодарность. На имя Вашего директора-академика!»

– Думаете, мне об этом сказали? Вызвали и сказали? Я уж и сама к секретарю директора ходила: «Посмотрите, должно быть письмо из Казани», – не смотрят! У нас ждать благодарности нельзя. А эта женщина из Казани говорила на Музейном Совете: «Мы считаем Евдокию Даниловну почетным членом нашего музея». Я потом поняла, что музейная работа – очень интересная. Я огромное получаю удовлетворение.

Часто подружка мне говорит про Музей: «Что ты туда ковыляешь?» А я беру в руки этикетку от образца, смотрю место, год, автора – и сразу перед глазами встают люди. Вся жизнь снова передо мной.

Е.Д. Андреева показала старый номер журнала «Работница», где рассказано очень коротко о знакомстве Е. Андреевой (Дуси) с Ольгой Анисимовной Воробьевой – геологом, доктором наук, определившем Дусину судьбу. Удивляется: «Как они нашли мой адрес?». Я и фамилию уже три раза меняла». У них досье – все есть про нас. Вот они из «Работницы» мне звонят, нашли меня, и говорят: «Когда-то мы о Вас писали, а как сложилась теперь Ваша судьба?» Я им в ответ написала, они коротко об этом напечатали в «почте» «Работницы». Это было в 1998 году.

Конец интервью, 7-го июля 2000 г

Литература:

1. Дружба (очерк О -Баян) Журнал Работница, 1953.

2 Е.Д. Андреева. Нас познакомила «Работница» //Работница, 5, 1998



Комментарии


Реклама
Письма читателей
Реклама
Липовый чай
Календарь событий
10
Декабря
Ничего не найдено