Дата публикации: 07.03.2021
Рубрика: Творчество
Добавить к себе в заметки

ПОСЛЕВОЕННЫЕ ВНУКИ (короткие рассказы)

Автор: Иоланта Сержантова

Загадка

 

- Пора спать! - Говорит бабушка, после чего у меня окончательно портится настроение. И, хотя, ещё задолго до этих слов, я с неодобрением слежу за тем, как она достаёт из сундука перину, подушку, одеяло, и, в общем, понимаю, к чему всё идёт, каждый раз ещё остаётся крошечная надежда на то, что, за разговорами и чтением, обо мне позабудут, и уложат немного позже условленного срока.

 person-3500815_1280.jpg

- Бабуль, а, может, ещё не пора? - Хитрю я.

- Умеешь разбирать по часам? - Строго спрашивает дед.

Я морщу нос и молчу.

- А ну-ка, подойди сюда. - Подзывает он, и я, не смея ослушаться, приближаюсь.- Видишь, большая стрелка около двенадцати, а маленькая почти на девяти?

- Вижу. - Шепчу я.

- Когда они обе будут точно напротив этих чисел, часы пробьют девять вечера, а это будет означать, что настало время идти в постель.

 

Дед сидит в своём кресле. В него не разрешается запрыгнуть даже кошке, а что уж говорить про меня, неслуха и непоседу. У деда в шифоньере висит тяжёлый от приколотых, да прикрученных орденов и медалей пиджак, а в неглубокой нише прихожей, за занавеской - длинная, до полу, брезентовая плащ-палатка. В ней дед пришёл домой с войны, и в ней же в любой дождь уходит гулять. Заметив, как при виде плащ-палатки сияют мои глаза, бабушка сшила мне похожую, без рукавов, с прорезями для рук и капюшоном, но та, что у деда, всё равно лучше.

 

Бабушка желает мне спокойной ночи, а суровый неразговорчивый дед роняет коротко: «Если быстро заснёшь, то завтра пойдём в Кагановича».

И тут уж - жмуришься изо всех сил! Но сон, как на зло, всё нейдёт никак. Глаза распахиваются сами собой, и ты разглядываешь узоры на потолке, нарисованные по лекалу ажурных гардин, и они кажутся то оленями, то цветами, то бегущими по цветам оленями. Изредка рисунок портит отсвет фар на потолке. Он словно ищет там что-то, но не отыскав, недовольно урчит мотором за окном, пусто хлопает железною дверью, и теряется в темноте.

Я засыпаю совершенно нечаянно. Не желая того ни капли, веки незаметно делаются такими же липкими, как яблочное повидло в бабушкиных пирожках, и их уже ни за что не открыть. И почему никогда не угадаешь, в котором из них какая начинка?

- Ну, зачем ты копаешься, бери тот, что на тебя смотрит!

- А как тут разберёшь, если все они на одно лицо?!

  Хочется с капустой, но там мясо, а коли задумаешь съесть три одинаковых, то попадаются или с повидлом, или с картошкой, или с рисом и яйцами. Загадка...

 

Мне снится морозное кружево лесной дорожки. В такт перестукам вагонов взявшегося ниоткуда «мягкого», бегут косули. Испугавшись чего-то, они кричат так жалобно, обиженно, по-пёсьи. Обмеливши о снег подштанники, свернул с тропинки олень, дабы перевести дух и вернуть себе достойный вид.

Тут же, суетливые свиристели по-очереди выбирают виноградины из хрустальной, морозом деланной вазы. Отыскав одну, расположившись чинно неподалёку, разрешают себе отведать ягодку. Да не глотают всю разом, как простолюдины, но, даже самую малую толику, вкушают деликатно, в два-три приёма, и после оботрутся салфеточкой, промокнув уголки губ.

Сокрушаясь о прерванной трапезе, из самой середины лианы,  жалко голося,  взлетают большие дятлы. Облачившись к завтраку в атласные зелёные халаты, завидев посторонних, они бегут. В их планы не входило делить с кем-либо тихое, мирное утро.

 

  Сквозь сон пахнет пирогами, и я слышу сиплый смех деда:

- Вот соня. Вечером не уложишь, утром не разбудишь!

Бабушка просит его быть потише, чтобы «не разбудить ребёнка», но ребёнок уже проснулся и кричит, что есть мочи:

- А в парк!? Я же спал!!!

- Ну, коли спал, куда деваться, - Прячет улыбку дед. - Раз обещал, значит сходим.

 

Мимо колонн, скульптур и фонарей в виде огромных ландышей, мы солидно прогуливаемся по бесконечным аллеям, каждый думая о своём. Проходя мимо каменной урны с тремя касками, что лежат подле, неизменно долго стоим, не проронив ни слова. Я кладу к арке братской могилы одуванчики, и мы идём дальше. В сущности, дед редко снисходит до разговоров со мной, но гораздо важнее то, про что он при мне молчит.

 

К нашему возвращению бабушка накрывает на стол, и мы обедаем. Против обыкновения, я не копаюсь, а беру из горки с пирожками те, что ближе. Честно, я совсем не стараюсь, но отчего-то мне попадаются с одним только мясом. И как это у неё так выходит? Загадка... 

 

Победа

 

- Хватит! Поздно уже! Пора домой! Простудишься!

- Ну, мамочка, ну, пожалуйста, я только ещё один разочек! Последний-препоследний!

 

Кованные санки тяжелы, и, стоит чуть остановиться, больно бьют о щиколотку, но ты тянешь их в горку, так как снова хочешь ощутить звёздный ветер навстречу, что дразнит и трогает лицо колючими ладонями. Полозья цепляются за вмёрзший в землю камешек, и ты летишь кубарем, сбивая лыжников. Они тоже падают, кружа за тобой к подножию горы, и лежат там в сугробе, шмыгая красными носами, поджидая, пока поверх навалится куча-мала. И ты хохочешь, звонко и счастливо, и все смеются вместе с тобой, растирая горячий снег по холодным щекам.

То - было. То было детство. И почему никто не сказал тогда, что оно, словно ветрянка, пройдёт, не оставив следа. Разве что пару незаметных ямочек, в известном одному тебе месте, что по сию пору дают знать о себе.

 

Старшая сестра, брат и я ведём себя нынче смирно, не дерёмся из-за красок, не шалим. Палец брата, который я прокусил на днях от того, что мы с ним не поделили кусок пластилина нужного тёмно-зелёного цвета, уже немного зажил.   Сегодня четверг и дед поехал на правый берег, в город, чтобы купить баллончики для сифона. В оплётке блестящей серебристой проволоки, он вызывает такие же чувства, как день рождения и новый год вместе взятые.

 

Бабушка стряпает большой обед на  тесной, почти игрушечной кухне, а мы сидим, чинно поджидаем деда, заплетая в косички бахрому чёрной, вышитой золотом скатерти, и даже не клянчим у бабушки пожевать сырого теста. Заслышав возню ключом в замке входной двери, мы, каждый на своём стуле, принимаемся ёрзать от нетерпения, но хорошо знаем, что деду показывать этого нельзя никак. Увидит - придётся ждать дольше. Дед степенно выгружает покупки, среди них - коробка баллончиков с углекислым газом. Бабушка убирает со стола чёрную скатерть, расстилает белую, расставляет приборы, водружает супницу, тарелки и тарелочки, соусницу, менажницу... О! Да что же так долго-то! Но ведь после ещё и сам обед!

 

- Дети! Мыть руки! Осторожно! Несу горячее! - Кричит из кухни бабушка.

 

Отобедав, дед дожидается, пока уберут со стола посуду, и после, наконец-то! - просит бабушку принести ТЕ бокалы. «Ну, ты знаешь», - Торжественно кивает он. Бабушка расставляет перед каждым из нас по пузатому полулитровому высокому стеклянному сосуду на низкой дутой ножке. Синие широкие полосы и широкая же лента позолоты по краю, - они больше похожи на вазоны, чем на чаши для питья, но... какая разница?!

Дед заполняет сифон водой, устанавливает капсюль углекислоты в гнездо и принимается вкручивать его. Мы слышим шипение и многозначительно молчим. Дождались! Дед окидывает нас взглядом и спрашивает: «Кому первому?» Честное слово, я уже не помню, кто получал свою порцию в первую очередь, но то, как лилась и шуршала вспененная вода, каким фейерверком, салютом звучала она в носу, в горле, в животе... Водопады радости накатывали один за одним, от этой остренькой, праздничной, газированной воды...

 

Кажется, словно это было вчера,- дед с улыбкой глядит в наши осоловелые, слезящиеся от пузырьков газа глаза, сипло смеётся и, будто фокусник, выуживает откуда-то из-за спины пластилин, каждому по коробке. Забыв о приличиях, мы накидываемся на него, как на добычу. В новой картонке всегда есть кусок нужного зелёного цвета, только из него можно лепить наши, советские танки, по другому - нечестно. Дед воевал в Великую Отечественную, был артиллеристом и дошёл до Берлина, но ни разу не попросил вылепить из пластилина пушку.

Ну, оно и верно, Победа - она ж одна на всех, как газировка из сифона, и выделяться тут совершенно не к чему.

 

Ситро

 

Я и дед. Мы идём не спеша. Я не скачу, дёргая его, по-обыкновению, за руку, и вру, что намедни ушиб ногу, только чтобы дед не знал, что жалею его, и от того стараюсь ступать как можно реже. Сквозь порядком истёртую подошву сандалия, я чувствую круглые камешки красного гранита, закатанные в асфальт. Они скользкие, гладкие, блестящие, будто застывшие капли крови, и, выдаваясь чуть вперёд над дорогой, тоже заставляют немного сбавить ход.

 

Деда совсем недавно выписали из больницы, однажды утром он не смог встать с кровати,словно ни с того не с сего разучился ходить. Врачи не могли понять, что с ним, но я-то знаю, то - война не желает зарастать травой в окопах, а тянет свои немытые руки к тем, кому удалось вырваться из её объятий живым. Она тащит за края одежд назад, в узкие противотанковые рвы, в блиндажи, которые может в любой засыпать землёй, и в неглубокие, заполненные водой воронки от мин.

Пока мы идём, я успеваю подглядеть за вороной, которая, ухватив прутик, достаёт из муравейника личинку. Насекомые весьма недовольны этим, они долго трудились сообща, чтобы добыть червячка, и, уцепившись за дебелый, тупой хвост, упрямо тянут его на себя. Но куда им до вороны. Та, играючи, подхватывает личинку, и лишает мир ещё одной бабочки, или жука, - отсюда не разглядеть кто есть кто.

Мне кажется, что я отвлёкся на ворону совсем ненадолго, и чуть не позабыл про деда. Тот шумно дышит, очевидно нуждаясь в остановке. Смекнув это, я тут же принимаюсь ныть:

- Де-ед! А де-ед! Я уста-ал! Может, домой? Или вот, давай, где-нибудь посидим!

 

Впереди, неподалёку, совсем рядом с железнодорожными путями, пивной ларёк, возле которого, под навесом полосатых зонтиков, расставлены столы и лавки. Конечно, там, как обычно, длинная очередь из парней, мужчин и прочих, неопределённого вида, граждан, но нам всегда отпускают без очереди. Мы пьём ситро, так дед называет сироп, залитый газированной водой. Получив по паре ледяных стаканов, наполненных в меру сладкой, кипящей прохладой водой, мы устраиваемся за столиком. Первый стакан я выпиваю залпом, так, чтобы не упустить за зря ни единого пузырька, а второй смакую медленными глотками, дабы дать деду посидеть подольше и передохнуть.

 

Дед смотрит, как я грущу над скоро выдыхающейся водой и предлагает:

- Ещё стаканчик?

- Да! - Благодарно вскрикиваю я, и, смущённый скоропалительностью, добавляю, - Если можно...

- А не лопнешь? - Смеётся дед.

Я хлопаю себя по животу и мотаю головой:

- Не! Вон ещё сколько влезет!

 

В обратный путь нам обоим нелегко идти. Дед ещё не расходился, а я удерживаю в себе пузырьки, что отыскивают любую возможность вырваться на свободу, и прихватывают за компанию капли сладкой воды, которая при каждом неосторожном шаге оказывается у меня в носу.

Почти у самого дома мы ещё раз останавливаемся. Издали нам видно двухэтажную столовую с красивым номером «21» на вывеске. Там деду регулярно отпускают  «грушевый сироп для внуков», и обязательно предупреждают о времени, когда «подвезут снаряды», так он, артиллерист, в шутку называет бутыли с грушевым ситро.

 

Время отбирает из человечьей крупы зёрна. Те, что получше И откладывая их в свою заветную миску, идёт дальше. Хорошо бы, чтобы мы тоже не забывали... хотя бы иногда поглядеть туда... 

 

Расчёт

 

Это было, не много ни мало, ровно через тридцать лет после окончания Великой Отечественной войны.  Чтобы понять, насколько невелик этот срок, достаточно вспомнить о чём-то значительном, произошедшем в жизни. Будет довольно оценить собственное недавнее появление на свет, чтобы приблизиться к пониманию скоротечности времени и краткости величия человеческого бытия.

 

В пору нашего взросления существовала традиция - напоминать, сколько людей не вернулось домой с войны.  Оставшиеся в живых не предъявляли нам счёт, но искренне, глубоко и безыскусно радовались за нас, находящихся в счастливом неведении, что такое война. Единственная малость, о которой просили они, - сохранения памяти о погибших, скромного, на века, уголка в душе, отведённого именно для тех, кто возложил на алтарь Победы свою жизнь и любовь к ней.

 

Вольно или невольно, но мы задумывались о войне, пытались вообразить, - что бы делали, случись такое теперь, с нами, смогли бы совершить подвиг, или, хотя бы, проснувшись в окопе, по пояс в воде, не запросились бы малодушно к маме под юбку. И это несмотря на то, что почти в каждой семье, бок о бок с нами, жили фронтовики, и мы запросто называли их по имени, либо просто: «дед», «отец», «бабуля» или «мама». Но они-то были родными, близкими, не похожими на героев. В нашем представлении, настоящий герой - широкий в плечах богатырь, он не ест, не пьёт, а только бьётся с неприятелем, расшвыривая его ряды налево и направо, а если попадает в плен, то, когда его ведут на расстрел, он смеётся и плюёт врагам в лицо. 

Вот про это про всё мы и рассказали учителю на переменке, когда украшали классную комнату к празднику. Будучи довольно молодым человеком, он выслушал нас с величайшим вниманием, и, как оказалось позже, неспроста.

 

Через несколько дней, восьмого мая 1975 года к нам в класс вошёл солдатик образца 1945 года. Невысокий, худой, в выгоревшей пилотке и гимнастёрке, с одним-единственным орденом на груди. Он был таким стеснительным, и невзрачным. словно из массовки кинокартины про войну. Ребята сразу обступили его, чтобы попросить разрешения потрогать орден. Солдатик покраснел, засмущался, снял пилотку, утёр ею со лба пот, и дозволил, конечно, - трогайте, мол, да не оторвите. И потянулись десятки мальчишеских рук, гладить запёкшуюся кровью эмаль награды... И у всех на устах один только вопрос - за что, за какой подвиг удостоили солдата. А тот засмущался пуще прежнего, отвёл острое плечо чуть назад, головой повернул немного кверху, и, пальцем к потолку, вроде бы как пальнул. 

 

- Да, самолёт я сбил из винтовки. Случайно... - Произнёс солдатик и виновато улыбнулся. 

 

Ребята всполошились сразу, что да как, да так не бывает, а солдатик на учителя глянул, и достал из нагрудного кармана карточку какую-то, как после оказалось - документ к ордену, с приказом, где всё и описано, - кем, в каком населённом пункте, да из какого оружия был сбит самолёт.

 

Оказалось, что это отец нашего учителя. Мы так хорошо поговорили в тот день. Невзрачный с виду солдатик, понятно и просто рассказывал нам о том, как боролись они с усталостью, голодом и страхом, как хоронили товарищей, как удалось не только выжить, но победить в страшной, окончившейся совсем недавно, войне.

 

После той встречи мы почти перестали волноваться, справимся ли мы сами, в случае чего. Ну - если только совсем немного... И поняли, что люди не рождаются воинами. Они появляются на свет для того, чтобы сохранить мир и сделать чуточку лучше, но, если приходит такая нужда, - защитить его, то они... Они не забывают о себе, вовсе нет! Но на передовую души делает шаг вперёд такое звонкое беззаветное чувство, как любовь к Родине, в которой живут родные по крови и по духу люди. И их надо защищать, всех до единого, как свою семью. Ну, а какие счёты могут быть между близкими людьми?..

 

 

Владимир Иванов

 

Фамилия Иванов 

стоит на первом месте 

в списке 100 самых распространённых ...[1]

 

Мелкий снег пеплом сыплется на землю. У срока, что сжигает жизни, нет времени, чтобы прибрать за собой. 

 

Собравшись вокруг перевёрнутого кверху ножками табурета, обвязанного алыми ленточка, внутри которого жужжит вентилятор, мы поём про то, как тесно огню в печи, и про поленья, что плачут от того смолой. Слабый ветерок играет тряпочками, и выходит, будто бы мы греемся подле буржуйки или у костра. Как не пытались мы уговорить завхоза поджечь несколько деревяшек в тазу, он не позволил. Сказал, что из-за одного вечера было бы глупо спалить целую школу. 

 

Мы - школьники. В гимнастёрках, примятых у талии широким солдатским ремнём и пилотках, со сцены актового зала выступаем для одноклассников, учителей и особого гостя, артиста Владимира Иванова, который играл роль Олега Кошевого в фильме «Молодая гвардия», по роману Александра Фадеева. 

Совсем недавно, на уроке литературы мы буквально по строчкам разбирали это произведение. Описанные в нём герои были такими же, как и мы, - совсем ещё детьми. Со свойственной юности бесстрашием, они, как умели, боролись с фашистскими захватчиками, но убиты были, как взрослые. 

Мы много спорили о жестокости, предательстве, даже бессмысленности гибели молодогвардейцев, и вот теперь, перед нами оказался человек, который сумеет ответить нам на все вопросы, - зачем, почему и как. Но... разве он мог?!

 

Владимир Николаевич не выглядел намного старше своих пятидесяти. Непослушная чёлка зачёсом назад, по фасону сороковых годов, упрямые широкие скулы, решительный взгляд. Но тем не менее, в его облике явственно проглядывали черты погибшего героя, мальчишки с дерзкими, ясными глазами и отчаянной душой.  

Артист Иванов много говорил об Олеге Кошевом, но почти ничего не рассказывал про себя. Вспоминал о том, как знакомился с друзьями и близкими молодогвардейцев, колол дрова во дворе его дома, и не мог заставить себя есть из-за того, насколько глубоко переживал трагедию юных подпольщиков. 

О судьбе своих ровесников, членов «Молодой гвардии», Владимир Николаевич узнал в 1943-м году, на фронте, куда, конечно же, он вызвался идти сам, добровольцем, и, точно так же, как многие, в комиссариате приписал себе к возрасту один лишний год. Служил во фронтовой разведке Ленинградского и 2-го Прибалтийского.

 

- Трижды ранен, награждён. - Коротко отрапортовал Владимир Николаевич.

- Где? За что? - Загомонили ребята, но наш гость мягко дал понять, что пришёл говорить не о себе, но о мальчишках и девчонках, растерзанных врагами. И его миссия, пока жив, напоминать людям об этом.

 

Когда Владимир Николаевич узнал, что на каникулах мы собираемся в Краснодон, то загрустил, и заговорил о том, что во многих больших и малых городах, хуторах и посёлках стоят памятники таким же юным героям, которые не смогли прятаться за спинами взрослых... И, хотя больше всего знают про Краснодонцев, помнить надо обо всех.

 

После этой встречи, на двери актового зала завхоз навесил замок. Через расширенную первоклашками щель были видны сложенные горками дощечки паркета, а в учительской поговаривали, что вскоре там будут делать ремонт. Вероятно, так оно и было, но... После Владимира Иванова, который смотрел на нас глазами Олега Кошевого, больше никого не хотелось бы видеть на той сцене. 

 

Многое стирается из памяти: лица, имена, названия улиц, но по сию пору могу точно указать, куда Владимир Николаевич переставил поданный стул: шаг вправо от центра сцены и два шага от рампы. Место слева от себя он оставил для тех, о ком с такой любовью и болью говорил, а, выдвинувшись вперёд, как бы загораживал их собой, и был так близко от края, за которым... Кому - что, кому забвение, позор, а кому и вечная слава.

 

Послевоенные внуки

 

I

 

- Срезай тоньше, чтобы меньше оставалось на кожице. Ставь лезвие ножа не вглубь картофелины, а как бы вокруг неё, будто гладишь.

- Ага... Не получается! Ножик, противный! Выскальзывает! Не получается, как у тебя!

- А ты старайся. Еду выбрасывать нельзя.

- Да какая же это еда? Это очистки!

- Ну, когда-то и они становятся едой.

- Как это?!

- Во время войны из картошки и первое, и второе, и третье делали. Очистки прокручивали через мясорубку и жарили на парафине.

- Как же это? Парафин, это у тебя в свечке! Когда электричество гаснет, ты её зажигаешь. Разве можно на ней жарить?

- Можно. Выжить захочешь, всё скушаешь.

 

Сколько раз послевоенные внуки слышали такое от бабушек, мастериц по части приготовить обед практически из ничего. Да и деды  были не промах. И кашу, и щи, а уж с чисткой картофеля расправлялись, бывало, и получше. Умудрялись высвободить клубень в одно касание, стоя над ведром, отправляли туда длинную полупрозрачную змейку кожуры. Воду берегли особо, но картошечка оказывалась, как по волшебству, чистенькой, одна к одной. Ловко, быстро..,а вкусно-то как! С чесночком, или просто - с солью. Разломишь сваренную надвое, посолишь каждую половинку и кусаешь по очереди, чтобы им не было обидно. А горбушку, если её посолить и натереть чесночком, чтобы крупинки соли растёрли зубчик до липкого сока?! Кстати же, никто не чистил раковину солью, как теперь, её тоже берегли. Тёрли песком, золой. Глупые дети, пытаясь подсобить матери, случалось, оттирали копоть с чайника наждачной бумагой или напильником, припрятанными для дела отцом. За что получали, сразу от обоих, - от отца за пропажу, от матери за испорченную посуду.

 

II

 

-А ну-ка, идикось сюды! - Слышу я голос прабабушки из кухни.- Это шо же такое, бисова ты дитына, почему ты вишни плохо объедаешь?

Я смотрю на прабабусино лицо, и жду, что она сейчас рассмеётся. Но нет. От этого я немного пугаюсь, так как не понимаю, чего она от меня хочет.

- Гляди-ка, - Увещевает прабабушка, - на косточках сколько мякоти осталось! Это ж десяток вареников можно слепить!

- И что же делать? - Почти плачу я.

- Ты проверяй каждую косточку во рту. Если твёрдая, можно на ложечку и в тарелку, а если нет - пошурши там языком по ней ещё немножко. Вишня старалась для тебя, растила деток, а ты с ними так.

Я послушно машу головой, беру в рот очередную  ягодку, и принимаюсь внимательно есть её.  И как только мне удаётся, наконец, выложить на ложечку совершенно чистую, без единого волокна ягоды, косточку, я бегу к прабабе и гордо показываю, какая я молодец.

 

III

 

Нас, малышей, не уводили в другую комнату, когда родители, под перекрёстными горестными взглядами дедов над накрытым столом, наперебой вспоминали своё военное детство. Бабушка старалась вынести из кухни «ещё пирожков», невзирая на то, что те тарелки с едой, что уже стояли на столе, тщетно пытались ссутулиться, чтобы дать место хотя бы узкой селёдочнице. Мы слушали про бомбёжки, про хлебные пайки, и, провожая глазами наколотый на вилку кусок хлеба, старались представить, как можно наесться таким вот только кусочком, или даже двумя.

Мы - внуки тех, кто воевал, дети детей войны, живём в постоянном страхе оказаться на месте своих дедов, ибо... что мы можем рассказать детям? Нас берегли, мы ничего не испытали, и от того почти не научились ничему. Даже картошку почистить толком не умеем до сих пор.


[1] p. 879, B. O. Unbegaun «Russian Surnames» , Oxford University Press, London, 1972



Комментарии
comments powered by HyperComments


Реклама
Письма читателей
Реклама
Пожилым и одиноким: с уверенностью в будущее! Книги с дисконтом
Календарь событий
14
Апреля
Ничего не найдено